Categories
Magazine

Интервью с Псоем Короленко (2001)

Позитивные утверждения Псоя Короленко.

Л.Д.Сколько у тебя вообще песен?

П.К. Я не знаю, сколько у меня песен – eсли брать мои собственные тексты, то будет где-то семьдесят. Eсли прибавить к ним мои концептуальные рeмейки, то будет где-то сто, если брать весь репертуар, включая фольклор и песни Шиша, тогда будет где-то сто, сто двадцать. Это вообще приблизительная цифра. У самого Шиша тоже очень много песен. До хрена. Я не все из них пою. Некоторые из них не мои совсем – то есть не в смысле, что они мне не нравятся, а в смысле… что я их не могу… не пою.

Л.Д. А почему Шиш, практически, не поёт?

П.К. Шиш мечтает поработать и сделать студийную запись. Для него важен не столько конктакт с людьми, непосредственно, сколько совершенство того, что он делает. Он перфекционист такой, в общем. Он говорит: ” Я запишусь, запишусь” И он запишется, действительно, в ближайшее время. Он ещё не записался, есть только какие-то кассеты, где я,  в основном, его же и пою, но иногда поёт и он сам. На некоторых кассетах есть записи, где поёт Шиш, но эти кассеты очень редко встречаются. Даже у меня их нет, как это ни смешно.

Л.Д. В одном из своих интервью ты сказал, что за всеми твоими действиями, каким разнобоем бы они не казались, есть железная логика. Что, действительно, так и выглядит, но остатся непонятной цель твоей стратегии. Что, собственно, должно быть в результате?

П.К. Если рассматривать этот вопрос, как философский, телеологический вопрос, то конечно нужно говодить о нём с разных позиций… Душу спасать – вот цель. Если говорить о внутреннем процессе, психологическом процессе человека – то, что он делает имеет отношение к ultimate concern и depth of existense. Если говорить о культурных целях,  то тоже понятно. Это можно по-разному описать. С одной стороны, я пытаюсь находить такие точки, в которых сходятся learned и popular culture. Имея в виду, в частности, в подтексте, бэкграунде, университетскую субкультуру более ранних европейских эпох, студентов-вагантов там. Те моменты в культуре, где скоморох и учёный могли сходиться и смотреть, что из этого выйдет, потому что таким образом мы прорываемся через стереотипы и через отчуждение от learning до popular culture. Они женятся между собой. С другой стороны, можно сказать, что меня концептуально интересует всё, что связано с песней, всё, что связано с её ритуальными психологическими, философскими  и социальными  аспектами. Я беру разные эпохи, разные пласты, разные жанры, песни и песенников. В частности, сюда же эссе Песнь Песней. Я говорю о Радионяне, о Лерере, о Токареве. По этим странным точками я проводил некую пунктирную линию, образующую мой контекст. С третьей стороны, можно сказать что, пародируя постмодернистский релятивизм, я достигаю на следующем уровне позитивное утверждение, которого не было в постмодернизме. То есть, короче, отрицание отрицания. Так можно сказать. Пародируя пародию получаешь нечто позитивное при условии, если ты не просто пародируешь пародию, а там есть ещё какое-то дополнительное важное содержание. То есть то, что мы делаем, такого рода авторы, как Шиш например тот же, многое, что в интернете сейчас есть. Можно сказать, что это поиск каких-то трансцендетных метафизических оснований собственного “я”, культурной идентификции, социальной, духовной.

Л.Д. Помимо этого, как представляется, каждый музыкант, занимающийся популярной культурой, полагает в качестве конечной, нефилософской, а, скорее, меркантильной цели какое-то определённое место в культурном контексте.

П.К. Понимаю вопрос. Если это вопрос… Я могу ответить. Я изобрёл уникальную позицию в культуре. Это рискованная позиция, потому что одна её сторона маргинальность, другая её сторона – ценой этой маргинальности делать нечто ПРИНЦИПИАЛЬНО новое, в то же время находясь в традиции. Например, в плане традиции я показываю, что за мной стоит, условно говоря, вот в этом цикле эссе Песнь Песней. То есть там выстраивается некоторый важный фон и там понятно,  что это в той степени, в какой это неуникально, а в той степени, в какой за этим стоит что-то. С одной стороны там исключительная ситуация, когда я сочетаю вот эту преподавательскую деятелность, скоморошество с тем, что Бурдье называет университетским академическим полем, экспериментирование со своим имиджем вот на этом поле, чтения на конференциях, так сказать, доклады про очень одиозные,  очень неканонические вещи и таким образом такая вот пропаганда их на поле, которое изначально чуждо им, игра на этом поле. То есть сочетание, сведение в одну точку вот этого, скажем, университетско-академического… и практически низовой культуры – скоморошеской и так далее… Ну, она уже теперь не такая низовая, поскольку она связана с историей, поскольку она является какой-то, вобщем уже, традиционной вещью, с традицией ассоциирующейся, значит это уже из разряда, к которому невозможно относится с такой же амбивалентностью. Поэтому в этом смысле я изобрёл уникальную позицию и готов идти на риск абсолютной маргинальности, но это может оказаться маргинальностью в очень-очень хорошем смысле. Что сейчас и видно потихоньку, потому что я вижу, что интерес ко мне растёт, причём как раз именно в тех полях, которые меня интересуют, как target group. Раньше было “своя своих не познаша” и я не понимал, кому я точно пою, а сейчас я  уже вижу. То есть формируется моя аудитория. Кроме того, я формирую свою аудиторию. Это ещё одна очень важная позиция идеологическая – по формированию своей аудитории.

Л.Д. Нет противоречия  между этими полярными направлениями?

П.К. Ну, есть. Но я и есть посредник между ними.

Л.Д. Всё, что о тебе пишется, как правило, затрагивает проблемы постмодернизма.

П.К. Вобщем, я сам о нём не говорю, практически.  Мне не очень это важно. Я не так-то хорошо его и знаю. Я не читал Лиотара, скажем, почти не читал Бодрийяра. Я больше читал Фуко, но Фуко и не постмодернист, в строгом смысле слова. Для меня русский постмодернизм – это то, что на слэнге русской культуры называется постмодернизмом. Это Пригов там, грубо говоря, поэзия такая вот, концептуализм московский, то, что в  contemporary art, художники – с этим я ближе связан.  Но это не совсем даже мой контекст, это соседняя территория.

Л.Д. Да, постмодернизм, вроде, уже закончился и нынешнее время – “попомо” по слухам характеризуется неомодернистскими тендециями.

П.К. Да, закончился уже. И “попомо”,  дa.  Во многом, да. Неомодернистских много разных дискурсов. Вот, Дугин, всё, что связано с готическим проектом новым, всё, что связано с оккультными макабрными дискурсами, на разных сайтах в очень больших количествах присутствющих.

Л.Д. То есть ты не согласен с определением “постмодерниста”, которое тебе дал в своей статье Летов?

П.К. Кстати, я хочу раскрыть этот псевдоним. Ты же понимаешь, что это не Егор Летов.  Под псевдонимом “Егор Летов” статью написал Толя Осмоловский.
Л.Д. А известна какая-то реакция со стороны Летова?

ПК.  Понятия не имею. Не знаю, читал ли он журнал “Радек” и знает ли он. То есть, конечно, он может читал, но для него нет строгого пойнта пересекаться с этой территорией. Ну, не знаю интересно ли ему то, что пишет Осмоловский и знает ли он, что Осмоловский написал эту статью. Я не знаю, знает ли Егор Летов обо мне. Об Осмоловском, допустим, знает, но не должен читать всё, что пишет Осмоловский.

Л.Д. Вообще, на первый взгляд, очень аутентичная статья.

П.К. Да. Это типичная статья Осмоловского в журнале “Радек”. Он привязывает меня сильно к постмодернизму, что он и должен делать логически. А на месте Летова я бы не стал этого делать. Если бы Летов писал обо мне, я бы предпочёл, чтобы он писал, что я панк.

Л.Д. А как ты сам относишься к сибирским панкам?

П.К. Я положительно отношусь к сибирским панкам. Сам я не сибирский панк, но мне вполне по душе то, что они делают.

Л.Д. Ты говорил, что для русского  слушателя еврейская культура – важный и болезненный элемент.

П.K. Да.

Л.Д. Правомерно ли утверждать, что это также необходимый и естественный элемент, поскольку до революции, кажется, подобной культуры не было?

П.К. Была.

Л.Д. По крайней мере, не такого масштаба.

П.К. Журнал “Рассвет” выходил в огромных количествах на русском языке. Всё, что с этим связано – огромная субкультура русскоязычного еврейства, которая является просто достаточно маргинальной зоной. Достаточно быть хотя бы уже специалистом по Короленко, чтобы столкнуться с этим, по Горькому или по любому из таких писателей, которые соприкасались с маргиналами, какими были евреи в русской литературе, пришедшие огромным косяком. Тогда же и песни были написаны, которые мы все тут считаем сейчас народными, типа “Тумбалалайка”. Ну, какие-то позже. Может быть “Тумбалалйка” в десятых или в двадцатых годах. Но очень много было написано – Варшавский, Гебиртиг, другие еврейские поэты-песенники. Писали свои песни, которые сейчас рассматриваются народными на рубеже XIX-XX веков. Надо сказать, что это уже еврейская, а не русская культура, но эти песни как-то и по-русски полюбились. Есть некая общая культурная аура, которая связывает этих авторов  с Юшкевичем, там… У символистов есть, у Леонида Андреева много  еврейских сторон, даже  катится в сторону идиша. Бялик. С другой стороны – Ходасевич.

Л.Д. Но сейчас в России и евреев-то нет.

П.К. А след? В дерридианском смысле.

Л.Д. Тебя интересует каббала,  еврейские мистические практики?

П.К. Я не так хорошо в них разбираюсь и знаю их на уровне пока что лоха-юзера, но не юзера – я их не практикую, поэтому не могу назвать себя юзером. Я думаю, мне было бы интересно более глубокое знакомство. Для этого надо выучить иврит и это задача ближайших полугода -года. Тогда я буду читать. Я собираюсь в ближайшее время этим заняться. Сейчас я много сидел на идише и мне не удавалось сразу столько языков одолеть.

Л.Д. В одном из интервью ты упомянул “сенильный канон современного постмодернизма”,  в котором среди прочих имен упоминалась группа Медгерменевтика. Сам я их очень люблю и выделяю то, что они делают в отдельный проект именно потому, что они, кажется, занимаются, скорее, пост-постмодернизмом. Стихи твоего тёзки Пепперштейна даже чем-то сходны с тем, что пишет Шиш Брянский.

П.К. То лучшее, что они делают стоит над измами. Это непривязуемо ни к постмодернизму, ни к какому ещё изму.   Всё то, что креативное,  всё то, что талантливое, всё это непосредственным образом воспринимается, не через призмы каких-то культурологических схем. Мне многое нравится из того, что они делают. Даже в этой фразе, которая “сенильная” – она была очень контекстная, мне нужно было выстроить схему и я называл вообще только тех авторов, которые меня интересуют. Поэтому здесь нет даже такого особенного freaking negative. Под приналежностью к постмодернизму, понимается постмодернизм даже не как стиль, а как культурная ситуация. То есть они ещё во многом принадлежат той ситуации, когда работали с клише… , то есть у них есть заявка на какую-то трансцедентность, на метафизику тоже, которая тоже есть у Шиша. В каком-то смысле может быть я там их в какую-то схему вставил, не учитывая каких-то нюансов. Но с другой стороны я брал те их аспекты, которые к этой схеме подходят.

Л.Д. Есть ли на тебя реакция отторжения?

П.К. Не знаю. Нет, не обнаруживал. То есть те, кто ко мне вообще равнодушны – те равнодушны, а те, кто  неравнодушны – тех не отпугивает. Евреи? Я выступал перед чисто еврейской аудиторией. Конечно, была разная реакция, но я ослаблял немножко эту позицию, пел просто на идише какие-то песни, показывал, что является идишкейт для человека, который из другой культуры вышел, не знал этого identity. В Канзасе в общине я пел просто по-еврейски и меня представили: “Вот, перед вами человек, у которого совсем нет jewish identity. Посмотрите, что он будет делать, как он будет петь на идише.” Это я и показал, эту сторону. Объективно, я ничего другого не мог показать. Вот, пожалуйста. Это были евреи – они по-русски не знали. Пожилые люди. Они слушали и как-то вобщем даже поняли, с этой оговоркой.

Л.Д. Можно представить, чтобы тебя показали в России по телевизору?

П.К. Меня сейчас показали у Диброва. Когда я уезжал, было шоу. Оно теперь не “Антропология” называется, а по-другому – “Виртуальная мастерская” на ОРТ.  До этого у меня была передачка небольшая на канале “Культура”. Там была серия монологов: Степанцов… Я пел там две песни “Ябнутый” и “Дядя”. Но я там пел, конечно, не “ябнутый”,  а “странненький”. При этом фоном показывали картины наивных художников. Пушкин, Натали там и Дантес. Чего-то я там вобщем пел про дядю. Забавно. На телевидении я себя легко представляю.

Л.Д. Это означает, что в конечном счёте ты не будешь заниматься филологией.

П.К. Как тебе сказать… Преподаванием я сейчас очень мало занимаюсь, но я сейчас пишу монографию о Короленко и она уже явно будет частью интегрального проекта. То есть я её чуть не назвал “Псой Короленко”, но с таким названием её б не взяли. Ну, Псой, потому что это всё-таки из него цитата, альтернативный образ себя.  “Я был бы Псоем Короленко” – это из него цитата. Он пишет своему брату, что “родись я в день святого Псоя, быть бы мне Псоем Короленко.” То есть если считать это метафорой альтернативного видения автором себя, то я мог бы назвать книгу о нём своим именем, но одновремено это была бы книга о себе. Он был бы метафорой меня. Но я так откровенно это не буду делать.

Л.Д. Позволь цитату. “Короленкe надо женe измeнить, обязательно, чтобы начать получше писать. А то он чересчур благороден.”

П.K. Короленко изменял, я думаю, жене. Чехов скорее говорит просто про какой-то образ целомудренного идеалистического Короленко, которого все знают, но этот целомудренный идеализм  он слишком приземляет. Там надо говорить о писателе Короленко, а он вместо этого говорит о человеке Короленко. То есть там какая-то лажа получается. Какое нам дело изменял он жене или нет?

Л.Д. В песне, правда не твоей, а Шиша ” Наркотики в моём животике”, описывается галлюциноз.

П.К. Там только припев такой. Насколько я знаю, Шиш не употребляет наркотики. Я думаю, что культура, построенная на наркотиках – это вчерашний день, начиная от beat generation и заканчивая рэйвом и всем, что с этим связано.  Сейчас будет культура очень чистая и целомудренная. Человек сможет усилием воли вызывать все эти состояния. Вот Короленко – поэтому я и думаю, что он очень актуальный писатель – начинется время Короленко.
garmoha
Л.Д. Ты спел на концерте в Elbow Room трагическую песню с припевом “Значит было за что”. Так, по-твоему, было за что?

П.К. Да, конечно было. У меня был кот и он меня всего поцарапал, сошел с ума и потом его усыпили ветеринары, хотя может его надо было спасти – там суета дикая поднялась потому что он взбесился, мол этот кот уже опасен… И я очень любил этого кота и я думал: “Кот не понимал, за что его усыпляют. И мы не понимаем тоже. Если с нами что-то будет, мы можем не понять, за что”.  Значит было за что. Oдна месть. Какая-то сила, которая придёт за нами, как ветеринары пришли за котом, я думаю. Поэтому она может с нами и что-то очень хорошее, не только то, что в этой песне описано. И тоже мы не поймём, за что мы вознаграждены. Есть и хорошая сторона в этом.

Л.Д. Каким бы ты хотел слышать гимн России?

П.К. Понятия не имею. Не знаю.

Л.Д. Тебя не интересует этот вопрос?

П.К. Ну, как не интересует… Я просто не вполне компетентен в этом очень специальном вопросе. Я никогда не пробовал писать гимны, но, то есть можно, конечно, “Xтонический” – “Помолимся великому хтоническому принципу…” Но это шутка, а по-настоящему я не знаю. Я очень плохо разбираюсь в гимнах. Кстати, хороший гимн был Глинки. И Советский гимн нормальный был. А сейчас изменяют слова – это уже кажется натяжкой. Как гимн Советского Союза – он был нормальный гимн, а сейчас получается, что в него новых слов вставили, это уже изнасилование текста.

Л.Д. А ты не собираешься подвергать ревизии инструментальную часть своих песен?

П.К. Да, я собираюсь с духовым оркестром сделать проект, где будет всё: еврейские песни на идише, песни гражданской войны, революции. В Красногорске есть хороший духовой оркестр и с ними есть предварительная договорённость.

Л.Д. Какой-нибудь ансамбль под управлением Гараняна, представляется, был бы очень кстати.

П.К. Был бы.  О таком формате я часто думаю, но таких музыкантов у меня нет, а мне приходится всегда как-то сессионно с кем-то работать. Самые разные вещи: институт Pro Arte  в Питере – они играют классическую музыку, бывают скрипачи, бывают перкуссионисты. Электронику тоже я рассматриваю, но это надо парится ещё серьёзно.

Categories
Blog

NY1 on Gary Shteyngart's latest book

NY1/Staten Island runs an article on Gary Shteyngart’s latest book “Super Sad True Love Story”. The book is a best seller, as well as his previous books: “The Russian Debutante’s Handbook” (2002) and “Absurdistan” (2006). That’s no wonder, as he is just the way American reader likes his Russian-Jewish-American writer: sweet and sour.

Categories
Magazine

Интервью с Алексеем Хвостенко (2002)

– Большинство молодёжи знает Вас по Вашим записям с “Аукцыоном” и участию в создании песни “Город золотой”…

– Ну да. В России оставались мои “самопальные” записи этой песни. И мне разные молодые люди рассказывали, что они “на ней выросли”. Особенно художники, музыканты. То есть мои друзья детям своим ее давали слушать. Ну, и, конечно, наибольшую известность я приобрёл благодаря записи с “Аукцыоном”.

– Как сложилось с “Аукцыоном” работать, это чья была идея?

– Ну, идея была общая. Я с ними познакомился в конце 80х, году в 88-ом. У меня есть знакомый, который их тогда продюссировал. Привёз он сюда три группы: “Аукцыон”, “Звуки Му” и “Кино”. Я их встречал. А вечером, в ресторане, они меня всё норовили потрогать, они думали Хвостенко на самом деле не существует. Как-то мы подружились, я их пригласил к себе домой, песенки свои попел. Тогда и подумали: а не сделать ли чего-нибудь вместе. Но всё так и осталось на уровне разговора. Потом, уже в после-перестроечные времена в 92-ом году я приехал в Питер на месяц. В студии мы провели дней десять. Записали “Чайник вина”. А второй раз они меня пригласили на конкретную работу. Была договорённость со Стасом Наминым о том, что он спродюсирует новый альбом. Задумывалось записывать мои песни, но я их убедил делать альбом на стихи Хлебникова. Они сначала “встали на рога”: кому нужен Хлебников, молодёжь его не знает! Я им говорю – узнает… И оказался прав. В России альбом был назван лучшим альбомом 95-го года. И выяснилось, что Хлебникова можно не только петь, под него можно танцевать! Аукционщики были очень довольны. И это была серьёзная работа на протяжении полугода. С моими песенками-то всё ясно, и музыка готова и всё готово, а тут всё нужно было делать заново. Ребята не знали толком кто такой Хлебников, но к концу записи прониклись, словечки его стали произносить. Так что эти сессии повлияли,  я думаю, и на их дальнейшее творчество.

– Как возникла песня “Город золотой”?

– Изначально текст написал Анри Волоконский. Анри – мой старый друг и соавтор. Несколько пьес вместе написали и много песен, дружим с конца 50-х годов. Я положил этот текст на музыку средневекового итальянского композитора 17-го века Франческо ДеМелано. А в начале 70х годов Эрик Граковецкий использовал её в спектакле своей театральной студии. Это был “Суд” по Камю, а Боб как-раз там студийцем  был и песню услышал. Ну и потом её распевал.

– А авторство ваше оговаривал?

– В начале, до перестройки, это было невозможно. Мы были эмигранты и наши имена вообще не произносили вслух. А когда я получил фонограмму “Ассы”, там было написано, что песня “народная, в обработке Гребенщикова”. То-есть Боб никогда не писал, что это его песня, просто все так считали. На концертах же не принято объявлять чью песню поёшь. Лёнька Фёдоров прислал мне недавно запись “Аукцыон без саксофона”. Там много моих песен. Ну так и что? Поют и поют.

– А что у вас нового сейчас, в плане музыки?

– Мы вот только что альбом новый записали. Называется “Репетиция”. Это и была, в сущности, репетиция. Готовили программу моих песен, наш звукоинженер Митя Алексеев записывал. Делали по несколько версий каждой песни, потом выбрали по одной и получился такой немного панковский альбом.

– Основное ваше занятие – скульптура. Насколько Вы были знакомы с Западным искусством до отъезда из СССР? По-моему, даже импрессионистов люди увидели “вживую” только в начале 70х годов.

– Да нет… В конце 50х. Даже американских абстракционистов можно было посмотреть, Поллока например. Уже своих авангардистов в Питере тогда было несколько. И в Москве тоже немного, я их всех знал. Импрессионисты и экспрессионисты висели в Эрмитаже.

– Я думал, что третий этаж Эрмитажа с современным западным искусством был в состоянии перманентного ремонта. Из-за “буржуазности” того что там висело.

– Их искусство просто не пропагандировали никогда, но работы там в то время спокойно висели. Вся Щукинская коллекция.

– Я когда из Нью-Йорка уезжал в галерее Mimi Firzt открылась выставка, где среди прочих были работы вашего “земляка” – Оскара Рабина.

– Да я галерею эту знаю, они меня тоже собирались представлять. Только не срослось, я наверное недостаточно корректно себя вёл. Я тогда крепко выпивал. Перед тем как мне пришлось уехать из Америки у меня организовывалась выставка где-то в uptown. Какое-то театрально-музыкальное место, названия я не помню, хозяин которого занимался ремонтом пианино и роялей и сдавал помещение под разные проекты. Обычная история. Все поначалу стремятся серьёзных художников выставлять. В Париже вот тоже, моя первая выставка была в галерее Натали Болдаревой. Возникла галерея с планами показывать настоящее русское искусство. А теперь там коммерция всякая висит – лессировщики с пейзажиками, цветочками и кошечками. Скульптуры которые я делаю – это такие ассамбляжи. Я нахожу какие-то предметы. Не готовые вещи, это не поп-арт. Предметы-материалы скорее.

Алексей Хвостенко. Фото Рдика Шварца
– Ваши работы, судя по тем что я видел у Вас в студии, напоминают объекты дадаистов.

– Отчасти, и только внешне. У дадаистов была совершенно другая концепция. Им нужно было вывернуть предмет наизнанку и показать его в необычном для него виде. У меня такой задачи нет. Я беру для своих работ неузнаваемые вещи и делаю из них нечто узнаваемое.

– Дадаистами, помимо прочего, делалась ставка на эпатаж.

– Да. А я, как-раз наоборот, с большим уважением отношусь к зрителю. Я всегда думаю о том, чтобы то что я делаю, было интересно и мне и людям.

– Вы всегда занимались скульптурой или живописью тоже?

– Я начинал как живописец. Но в Париже уже лет 20 как занимаюсь скульптурой. Поначалу делал маленькие вещи, потом побольше. Это часто зависит от обстоятельств, от пространства которым я располагаю. Когда я жил в сквотах, потолки иногда бывали метров по 10 высотой. Но в сквотах неудобно то, что их в любой момент могут разогнать. Французы, к счастью, с уважением относятся к искусству. Когда разгоняют очередной сквот, все работы художников аккуратно перевозятся в какое-то специальное помещение “до востребования”.

– Вчера на концерте Псоя Короленко одну французскую даму мне представили как Вашу ученицу.

– Имелось в виду, я думаю, то, что я оказал на неё какое-то влияние. Я не преподаю и учеников у меня нет. Но на кого-то из художников я влияние, очевидно, оказал. Опосредованным образом.

– Как создавался ваш клуб-театр “Симпозион”? (что в переводе с греческого значит “Пир”)

– Помещение у нас маленькое, со всеми проблемами удаётся справляться своими силами, полная независимость. И работа всем достаётся творческая: кому что нравится – тот тем и занимается. Первый год в студии хорошенько выпивали. Подвал был сильно запущен, каждый день с утра стенки красили, штукатурили и т.д. И всё это под вино, конечно, поскольку сами себе хозяева. А сейчас я временно бросил пить. Торчу на трезвости, настолько непривычное состояние!

– Много людей приходит?

– Нет. Я специально не делаю широкой рекламы, чтобы студия не становилась “проходным двором”. Разве что каждый четверг “Open mic”, как это когда-то было в Нью-Йорке в “Оранжевом Медведе”. Музыканты в основном приходят одни и те же. А аудитория разная, иногда французы, недавно вот – англичане. Французов стало больше после того как в местных журналах какие-то статьи о нас появились. Есть даже несколько завсегдатаев, которые по-русски совсем не понимают.

– Есть ли возможность показывать ваши спектакли за пределами клуба?

– Конечно. Скажем, на Авиньонском фестивале. Или снимай помещение и показывай! Спектакль может быть и на русском и на французском языках. В Анфёре, в Нормандии ежегодно происходит фестивали русского кино. Одновременно, устраиваются выставки и прочее. В этом году, вроде, собирались пригласить русских из Парижа, но не пригласили. Не знаю, почему.

– Выходят ли в Париже русские газеты?

– Выходит одна – “Русская Мысль”, и с каждым годом становится всё тоньше. Но о Париже там почти ничего нет.  Хотя объявления нашей студии о спектаклях и концертах они печатают.

– А журналы независимые издаются?

– Да, вот “Стетоскоп”, номеров 30 уже. Начинался с он с одного листка. Сейчас это уже вполне, такой, журнал. Авангардистский. Издают его Миша Бадаев и его подруга Оля. В первые годы здесь, ещё в до-перестроичные годы мы издавали журнал “Эхо”.  Довольно классический “толстый” журнал. Печатали всех кого не печатали в России. Потом был журнал “Ковчег”, но его вышло всего несколько номеров, пять-шесть. Коля Боков его издавал. А особенно хулиганской была газета “Назад”. Девиз у неё был: “Полный назад!”. Время тогда было хулиганское… Когда я приехал, в 77ом году, Париж был бесконечным праздником. Хохот днём и ночью, молодёжь революционно-настроенная, взбудораженная событиями 60х годов. Первое моё жильё было в Латинском Квартале и вокруг был сплошной балаган! Сидишь в кафе, а рядом шествия всякие, улицы перегорожены автомобильными покрышками, пальба.

– Есть ли непонимание между представителями разных “волн” эмиграции?

– У меня получился молодёжный клуб, ну и слава богу, я очень доволен. С молодёжью приятнее иметь дело, свободнее и веселее. Мои сверстники сидят по своим домам и занимаются только собой. А если говорить о первой “волне”, то я её вообще не вижу. Разве что их детей или внуков. Первую пластинку, благодаря которой я попал на Запад, ещё виниловую, “Прощание со степью” я записал с парижскими ребятами. Один из них был из цыганской семьи, другой русский, сын эмигранта Анри Шестопалов. А старых я видал буквально несколько. С князем Голицыным как-то за грибами ездил.

– У вас, насколько я знаю, случилась какая-то неувязка с американскими законами, из-за которой вы не можете снова въехать в Америку.

– Ну нет. Они меня наказали тем, что запретили въезжать в страну в течение 3-х лет. Срок этот уже истёк. Я ничего такого не совершил. В Америке есть закон о том, что иностранец может находится в стране безвыездно не более полугода. Я об этом не знал, а виза моя была на год. Я вернулся в Париж и когда пришёл за новой визой, мне сказали, что я нарушил закон.

– А собираетесь ли вы в скором времени за океан?

– Сейчас-то у меня в этом необходимости нет. Тогда-то намечалась моя выставка, а теперь и галереи этой нет. К тому же я слишком занят здесь.

Categories
Russian Events NY

Cardinal Points magazine launch

Message from editors:
CARDINAL POINTS (the English version of the Storony Sveta literary journal) launch is on Sunday, October 17 at 6:30PM in Russian Samovar
The printed edition can be ordered here:
http://www.stosvet.net/lib/ss12.html – Vol 1
http://www.stosvet.net/lib/ss12_vol2.html – Vol 2
Irina Mashinski, CARDINAL POINTS co-editor
Oleg Woolf, STOSVET/CARDINAL POINTS project editor-in-chief

Categories
Blog

Fundraising for DVD release of "Konstantin and Mouse"

Andrei Zagdansky (AZFilms) is raising money to release on DVD his “no-budget” feature documentary “Konstantin and Mouse” about Konstantin Kuzminsky and his wife Emma (aka Mouse).  Some of you may remember that Ycrop.com hosted a screening of the film right after it was completed to raise money for Konstantin and Emma, whose house in Pennsylvania was destroyed by flood. This time around the film itself needs our help to make way to our bookshelves. Please click here to learn more about the film and consider making a contribution.

Categories
Russian Events NY

Swingin' Penguin Electro Swing Party

DIRTY HONKERS (Berlin) North American Tour ….
Tri State Conspiracy (NY) special set
DJ Turmix from Barcelona
Dirty Honkers is the spawn child of two planets clashing together. Hip hop producer (Gad Hinkis-Israel), and saxophonists (Andrea Roberts-Canada & Florent Mannant-France). The multi-national crew based in Berlin combines elements of electronics with swing, topping it all off with raps, sexy vocals and uplifting big band melodies. The outcome is an explosive and authentic sound.
Gad a.ka DJ Neckbreaka is a corner stone in the Israeli hip hop scene, producing a number of inspirational rappers and projects. Andrea & Florent are the animated front men of the most adored nu-swing band in Berlin Haferflocken Swingers. Both projects have been tearing up stages and gaining reputations for killing crowds all over.
The three joined forces in the fall 2009 and created the Dirty Honkers. They immediately started composing and producing songs, and within a month were playing live shows around Berlin. Inspired by a wide range of music from jazz to jungle the group delivers a powerful show full of energy, originality and pizzazz. The group is currently in the studio working on their first full length album.

Categories
Russian Events NY

Documentary: Joseff Brodsky. Landscape with a Flood

2010, Russia
Directed by: Sergei Kokovkin
In this 2010 film, Joseph Brodsky is remembered by his friends and fellow writers. An eminent literary figure both in Russia and abroad, Brodsky’s poetry echoed with many generations on both sides of the ocean and continues to fascinate. This film was censored, has been refused air time in Russia multiple times since its completion, and continues to be shelved by Russian television. The director opted to refuse all changes imposed by television channels and show the film in its original version in the US. The 3rd Annual Russian Documentary Film Festival  is proud to present the world premiere of this film.  Sorry, no English subtitles!
***
Иосиф Бродский. Пейзаж с наводнением
2010, Россия
Режиссер: Сергей Коковкин
Не слишком известный пейзаж, улучшенный наводнением.
Видны только кроны деревьев, шпили и купола.
Хочется что-то сказать, захлебываясь, с волнением,
но из множества слов уцелело одно “была”.
Этот фильм, навеянный известным стихотворением Иосифа Бродского, – рассказ его друзей о Поэте, его творчестве, биографии и судьбе. Отказавшись пойти на поводу у цензуры, автор обрекал свой фильм на то, чтобы  навсегда “положить его на полку”. Фильм показывается на Третьем фестивале российского документального кино в оригинальном виде. Мировая премьера.

Categories
Russian Events NY

2010 DUMBO Arts Festival

Imagine artists working in their studios, musicians and street performers appearing out of nowhere, artists creating murals before your eyes, poets reciting to passers-by, kids enjoying puppetry and music, DJs spinning in the streets, and wildly creative art installations everywhere. The Dumbo Arts Festival takes place on September 24th, 25th and 26th and attracts 150,000 visitors over 3 days and includes 150+ studios, 35+ galleries, 40+ arts organizations and a host of family friendly venues.

Categories
Russian Events NY

10th Annual Coney Island Film Festival

The Coney Island Film Festival screens a truly eclectic range of films from the U.S. and all over the world and much to the delight of our audience features a number of “made in Coney Island” productions each year. In 2010 the Coney Island Film Festival is celebrating it’s 10th anniversary.
The festival’s ties to carny culture are undeniable. The main screening venue is the legendary Sideshows by the Seashore theater, home to America’s last authentic 10-in-1 circus sideshow. Our infamous opening night celebrations feature live performances by sideshow & burlesque stars.
2010 Festival Dates are September 24th through September 26th.
Visit festival website to see film descriptions, stills, trailers and to buy advance tickets. View some festival movie teasers and trailers here

Categories
Russian Events NY

The Third Russian Documentary Film Festival

The festival’s program is made up of the best films by Russian documentary directors, of laureates of international and Russian cinema festivals in 2009. There are films dedicated to Russia’s past and present, films about the great figures in Russian culture, such as the famous people’s artist of Russia, Metropolitan Opera Director and Art Director of the Mariinsky Theatre in St. Petersburg Valery Gergiev (Twilight of the Gods); the legendary poet and “conscience of the Russian diaspora in the USA” Naum Korzhavin; the great 20th century sculptor Ernst Neizvestny; the well-known prose writer Yuz Aleshkovsky; the hero of the French Resistance during World War II Vicky Obolenskaya; director Andrei Tarkovsky (in honor of the 25th anniversary of his last film); and others. The objective of the Festival is to strengthen cultural ties between the Russian Federation and the USA.
For more info and program visit festival website.