Categories
A. Sviridova

Охотник вверх ногами

gorbatchev-vuitton

Кто помнит картинки-шарады на последней страничке журнала, на которых что-то невинное – ветвистое дерево, птицы в небе, а перевернешь вверх ногами – присмотришься – и дерево окажется вовсе не деревом, а изящно вписанным рукой художника в ветки и листья страшным Охотником, который целится из двухстволки по этим самым невинным птицам?..

Думаю, что Михаил Сергеевич Горбачёв помнит.

Это я на него на картинке такой смотрю. И другим советую…

В любом ведущем-центральном-престижном-гламурном журнале МИРА – подчеркиваю: МИРА, – на дорогой мелованной бумаге, которую неудобно рассматривать, так она бликует, – вот уже полгода стоит картинка. На картинке – Горбачев на заднем сиденьи автомобиля. Рядом с ним – сумка фирмы Louis Vuitton. За окном – ободранная серо-сизо-заплесневелая бетонная стена. Ассоциативная память безошибочно выбирает одну: «Берлинская»…
Конец картинки.

Только ленивый не плюнул в сторону этой рекламы, самого Горбачёва и сумки Louis Vuitton. Русский интернет бурлит патриотическими:«Стыд-позор-оскорбление-унижение-страны-народа» – и далее – по словарю синонимов.
Даже интересно, в каких это изданиях в России они эту картинку видали… Про сумку – не спрашиваю.

… Под картинкой – надпись: «Путешествие ставит нас лицом к лицу с самим собой. Берлинская стена. Возвращение с конференции». В английском варианте что-то близкое нашему «От себя не убегай – никуда не денешься»…

Ассоциации, которые вызывает ЛЮБАЯ стенка, на фоне которой тебя ставят, – пусть хоть и на фото – неприятные: «поставить к стенке» в нашей отечественной культуре синоним «вышки». Горбачев создал новый прецедент: стенка и он, поставленные рядом – вот уж более десятка лет символ преодоления препятствий, уничтожения бессмысленной разобщенности, восстановление единства. Не только двух Германий. На фото нет ни одного признака того, что эта стенка ТОЧНО Берлинская. Потому – чуть ниже – для тех, кто не знает, кто и что на картинке – шрифтом поменьше: «Михаил Горбачёв и Louis Vuitton имеют честь поддерживать Международный Зелёный Крест». И чуть отступив – интернет-адрес фирмы Louis Vuitton.

Увы – не могу соответствовать: нич-чего не знаю про Зеленый Крест. Наверное, выступают в защиту трав-лесов-полей-и-рек. И не знаю, кто такой Louis Vuitton – он или она? Чем знаменит, кроме того, что в 1854 году сделал сундук, а теперь вот – перешел на сумочки.

Зато знаю, что в других номерах журналов с изделиями этой фирмы стоят-сидят-лежат другие звёзды: Штефи Граф и Андрэ Агасси пакуют чемодан в номере гостиницы, холодная красавица Катрин Денёв сидит на большом чемодане Louis Vuitton на перроне вокзала в белом облаке пара от паровоза, и назначенная в красотки сезона Скарлетт Йохансон лежит на животе с рюкзачком Louis Vuitton за плечами… Ну, что… Мне за державу не обидно: Горбачев в приличной компании.

– А ты переверни картинку, – усмехнулся любимый друг-европеец. И перевернул. А на картинке оказалось… Сидит Горбачёв вверх ногами в машине и за ручку дверцы держится, чтобы не упасть. Сумочка Louis Vuitton приоткрыта. И вываливается из неё журнал, на котором во всю обложку большими белыми буквами: «Убийство Литвиненко. Подозреваемого хотели выдать за семь тысяч долларов». Если я верно разобрала вторую строку. Под журналом – ещё газета. Знатоки по неизвестным мне признакам безошибочно определяют, что «Новая», владельцем которой – на паях – является Горбачёв и где убитых журналистов становится всё больше. Для тех, кто не знает – рассказываю по хронологии: Игорь Домников, Юрий Щекочихин, Анна Политковская.

litv_vuitton

Глаза, конечно, вылезают на лоб. Потому что это, конечно, реклама Луи Вутон, но не только… Каков тайный месседж этой картинки Горбачева-вверх-ногами?

Но прежде – возникают вопросы.

Первый: он знал или не знал? Ответ приходит сразу:
– Конечно, знал!
Тут гадать нечего. Не Форос, небось, когда так и не нашлось ответа: он знал или не знал, что его соратники готовят путч и выведут танки на улицы Москвы?

Второй: кто снимал? Фотограф знал или не знал?
Ответ радует: снимала Анни Лейбовиц. Некоронованная королева современной фотографии, специализирующаяся на гламуре. Девочка из еврейской семьи, бежавшей от погромов из Российской империи. Говорят, может общаться по-русски. Говорят, понимает идиш… Нарушительница всех возможных границ-норм-и-рамок любых приличий. Это она положила черную еврейку Вуппи Голдберг в ванну с белым молоком, оставив на поверхности белого только чёрную мордочку и лапки. Это она жизнь прожила в любви и браке с большой интеллектуалкой-писательницей Сьюзан Зонтаг и нарожала себе кучу детей из пробирки. Это она на съемке королеве Елизавете совершенно серьезно велела корону сдвинуть чуть на бок, а лучше – снять. Ей так по кадру больше нравится… Королева сорвалась публично и пояснила этой… фотографше, что она – КОРОЛЕВА и без короны сниматься не будет. Всё это снято телевидением Би-Би-Си в документальном фильме о том, как Лейбовиц снимала Елизавету. И как королева ни пыталась воспрепятствовать показу этого эпизода, – ничего у нее не получилось, потому что фильм не только про неё, а про ещё одну… И та – тоже королева.

Так вот – Лейбовиц знала или не знала?! Ей русского хватило обложку прочитать, что из сумочки выглядывает? Или ей – плевать, что там в сумочке?
Третий: Луи Вутон – он-она – знала-не знала?

Ну, конечно, все всё знали и знают. Не маленькие… И все эти глянцевые Нью-Йоркеры-Таймсы и прочие блестящие – тоже знают. И слово «Литвиненко» становится таким же знаковым, как «погром», «спутник», «калашников», «перестройка», напрямую вошедших из русского в не-русский, наплевав на языковый барьер. Думаю, фирма Louis Vuitton должна отчислять что-нибудь семье Литвиненко за использование его имени, как бренда…

Реклама сумочки наполняется скрытым смыслом…

Каким?

Зарубежные ёрники, не читавшие по-русски и не вращавшие картинку, отметили одно различие: если Агасси, Графф, Денёв и Йохансон на всех картинках выглядят расслабленными, то Горбачев сидит в очень напряжённой позе, схватившись за ручку дверцы, с таким сосредоточенным лицом, словно его сумка – контейнер для перевозки «polonium-210». Забавно, что именно полоний пришёл им на ум… Почему?

Там могли быть и деньги за оставленные советские военные базы на территории Германии, и деньги за оружие, которое было-было в Германии, а потом исчезло… Танковые колонны покидали Германию под оком телекамер мира, а вот куда они все пришли и где разгрузились – даже Виктор Бут путается в показаниях…

«Реклама затемнённая по свету, словно в напомнинание о тёмных годах холодной войны и коммунизма», – отмечают одни. А наличие имени Литвиненко в рекламе – «отсылает нас к смерти бывшего агента КГБ, который умер в минувшем ноябре, отравленный радиоактивным изотопом», – говорят другие. «На смертном ложе Литвиненко обвинил Президента России Владимира Путина в организации этого убийства. Британия обвиняет одного из соратников Литвиненко – Андрея Лугового в этом преступлении и требует его экстрадиции из России. Кремль отказал. Таким образом, Горбачёв оказался умнее всех: он (за хорошую плату, несомненно) использовал шикарную западную марку, чтобы послать тайное послание, проникнутое скрытой критикой нынешним кремлевским властям. Может, коммунизм и не умер… Либо – он просто пытается следовать Путину, который, по слухам, один из богатейших людей Европы»…

Слухи о том, что Горбачёв корыстно использовал гламурную рекламу, поползли ровно в канун великой годовщины Октября – 6 ноября 2007 года интернет-сообщество принялось обсуждать смысл тайного послания экс-президента СССР.

«Каков тот тайный знак, который Горбачёв подает западному миру? Какой секретной информацией он располагает и почему она должна быть подана через образы Louis Vuitton?» – спрашивали одни.

«Да ну, ерунда! – отвечали другие. – Просто госпоже Лейбовиц надо было чем-то набить сумку, а в ту пору все газеты пестрели этими заголовками. Убийство Литвиненко обсуждалось всеми изданиями…».

«Хорошее фото, – отмечали третьи. – Тёмное, холодное… И Горбачев – холодный и тёмный. Словно он едет на встречу с каким-то гэбэшником»…
«Неужели я пропустил конец света? – потешался один из журналистов. – Горбачёв – новое лицо Louis Vuitton? Этой конкретной сумочки за полторы тысячи долларов? Этой знаменитой безобразной старой сумки, которую рекламирует безобразный старик, что недавно был Генеральным секретарем компартии СССР?
Может, Ахмадинежад возьмется рекламировать Кляйна?»

«Почему правда никогда не бывает такой захватывающей, как тайный заговор?» – задумчиво спросил ещё один и его идею подхватили.
Но как узнать правду?…

И вдруг!.. В Дании на каком-то канале телевидения молодой ведущий неизвестного мне ток-шоу пригласил Горбачёва в студию. Горбачёв пришел. И с ним – его бессменный переводчик Палашенко. Я получила запись этого интервью.
– Господин Горбачев, вы едете в машине вдоль Берлинской стены. Хотелось бы знать, вы по какую сторону стены – на восточной или на западной стороне?
– Это вообще снималось в другом месте, – сдержанно сказал Горбачев. – Это уже не стена, а реликвия… Она находится даже не в городе, а за городом…
– ОК, – помешкав, сказал ведущий. – А внутренне – вы на какой стороне?
– Внутренне – я в центре, – усмехнулся Горбачев.
– Очень дипломатичный ответ! А книжка у Вас в сумке… «Убийство Литвиненко». Вы ее читали?
– Нет.
– А кто положил её в Вашу сумку?
– Те, кто организовывал съёмку. В тот момент это был очень горячий вопрос. Да и до сих пор это не ясно…
– Как Вам кажется… какие ощущения у вас вызывает этот вопрос – кто убил Литвиненко?
– Это такое событие, которое непременно надо раскрыть. Это важно и русским, и англичанам.
– В убийстве Литвиненко важен момент, как именно убили… При помощи очень современного яда, как принято в КГБ…
– Вы уверены, что это только КГБ делал? – слегка иронично спросил Горбачев.
– Это похоже на шпионский роман Ле Карре…
– Если мы будем говорить «мне кажется» – мы никогда не найдем ответа… – грустно остановил полёт ассоциаций юного диктора господин Горбачев.
И дальше – пошла речь о том, где сегодня находится Россия, как далеко она ушла от своего коммунистического прошлого и куда она движется. Горбачев сказал, что страна прошла половину пути.

К сумочке и книге больше не возвращались. Да я и смотреть дальше не стала… Ощущение тяжкое. Было и осталось. И вопрос остался: как такое может быть, чтобы тебе в картинку подложили такую бомбу, как книгу о чудовищной гибели человека, а ты её не читал, мнения о ней не имеешь и как бы вообще ни при чём… Сумку рекламировал…

Жаль, не могу дословно цитату привести, когда Кот Бегемот у Булгакова шаги на лестнице слушал в нехорошей квартире:
– Кажется, нас арестовывать идут… А я – сижу, не шалю. Примуса починяю…

LVDeneuve

Хочется перевернуть вверх ногами картинку с Катрин Денёв. Может, этот поезд под парами, подле которого она сидит на перроне, уходит в Освенцим, а она и не в курсе? Louis Vuitton – старая фирма… Наверняка, эти сундуки есть и на Эллис Айленде, и в Маутхаузене.

А что Лейбовиц? Ей тоже наплевать, что ей в кадр кладут? Вы с чем играетесь, господа хорошие?..

И в голову ведь не приходит Горбачеву, что в следующей рекламе может какой Луговой уже сидеть с книжкой «Убийство Горбачёва», и на вопрос всяких прочих шведов спокойно сказать:
– А я её не читал…

И если у Горбачёва нет собственного мнения насчет Литвиненко, то могу фирме Louis Vuitton предложить ряд сюжетов: Ющенко с сумкой, из которой выглядывает газета с историей отравления диоксином… Кучма – со статьями о ненайденной голове Гонгадзе… Олег Гордиевский – с позавчерашним заявлением о том, что в том же ноябре-2007 он был отравлен талием… Олег Калугин – с газетой об уколе зонтиком диссидента Маркова…

А можно наладить выпуск новых моделей сумочек Louis Vuitton: для перевозки талия, полония, голов или других органов. И сидит в машине Карла дель Понте на фоне Гаагского трибунала, и из сумочки у нее её книга выглядывает… Или газета какая с заголовком о признании независимости Косова…
Невероятный простор для творчества…

Жаль, так и не знаю, за что борется Зеленый Крест, в фонд которого пойдут все деньги за эту рекламу с Горбачевым.

Постскриптум

История и теория советского киномонтажа хранит кадры, на примере которых Кулешов и Пудовкин демонстрировали возможности нового художественного средства. Монтаж возник, как соединение двух разрозненных, никак не связанных между собой кадров с целью достижения третьего – эмоционального эффекта. Так, в одном кадре крупно были человеческие глаза, широко распахнутые… а во второй кадр можно было поместить пустую тарелку. Тогда два этих кадра при соединении создавали образ ужаса перед предстоящим голодом. Если во втором кадре было голое тело – глаза могли выражать восхищение, вожделение. И так далее. Глаза оставались одни и те же. Менялась лишь «парная» им картинка. Глядя в глаза Горбачёва в глянцевом журнале и на экране датского ТВ, я так и не смогла узнать, что лежит у него на тарелке…

Categories
A. Sviridova

«Чтоб они, суки, знали…»

«Почему я пишу? Я не верю в литературу. Опыт гуманистической русской литературы привёл к кровавым казням перед моими глазами и доказал, что литература – нуль.

История повторяется. Любой расстрел 37-го года может быть повторён. Так почему же я всё-таки пишу? Документы нашего прошлого уничтожены. Караульные вышки спилены, бараки сравнены с землёй. Ржавая колючая проволока смотана и увезена куда-то в другое место. На развалинах Серпантинки расцвёл Иван-чай – цветок пожара, забвения, враг архивов и человеческой памяти. Были ли мы? Отвечаю: были». — Варлам Шаламов

«Несколько моих жизней»

Так писатель Варлам Шаламов решил однажды назвать свою биографию. Начал писать, но оборвал повествование на пятой странице. Думаю, ему самому в ту пору не очень было ясно, что его литература – и стихи, и проза – была его биографией. В ту пору – в конце невероятных восьмидесятых прошлого века – она занимала угол кабинета замдиректора ЦГАЛИ, где пряталась в картонных коробках, построенных штабелями до потолка. О том, что эта проза однажды будет издана в СССР – можно было только мечтать.

С невероятными жесткими и беспощадными «Колымскими рассказами» В.Шаламова я была знакома на слух: их старательно артикулировали хорошие голоса на запрещенных радиостанциях. Более всего – «Немецкая волна». Представить, что однажды я напишу сценарий и советское государство даст деньги на съемку фильма о Колыме, мог только сумасшедший. Но в 1985-том началась перестройка. Следом за Горбачовым во власть пришли молодые люди, а в Госкино у руля встали мои товарищи. Один из них, чуя перемены, прислал мне мемуары безымянной старухи о герое Революции и гражданской войны Федоре Ильине-Раскольникове. Имя его было запрещено, но ветер перемен позволял надеяться… Я забралась в архивы. Бумаги Раскольникова был рассыпаны и припрятаны архивистами, получившими некогда приказ об уничтожении бумаг. В досье близлежащих его соратников – от вождя Владимира Ленина до красавицы жены Ларисы Рейснер – можно было найти его листочки. «Единица хранения» называлась каждая папочка и имела свой собственный номер… Папку за папкой я перебирала «параллельные» судьбы, выуживая «единицы хранения», имеющие отношение к Раскольникову, и однажды они все рядком улеглись в стопочку передо мной в пустом зале Румянцевской библиотеки в Отделе рукописей. Я любила заглядывать в формуляр выдачи, узнавать, кто и в каком году дотрагивался до меня до этих листочков. С удивлением обнаружила в каждом формуляре детской рукой старательно выведенное слово «Шаламов». Я изучала почерк и видела руку школьника… Подивилась, что бывают однофамильцы у великих писателей. Последним архивом, куда я пришла в поисках материалов о Раскольникове, был ЦГАЛИ – Центральный Государственный архив литературы и искусства. Там тоже всюду стоял тот же автограф. Закончив работу с архивом Раскольникова, я задала резонный вопрос на тему архива Шаламова. В Ленинке мне сказали, что такого не существует. Зато в ЦГАЛИ объяснили, что он есть, но находится в «спецхране», что в переводе на язык людей означало, что «единицы хранения» засекречены. Я отправилась к директору ЦГАЛИ.

– Что вы хотите увидеть в архиве Шаламова? – заинтересованно спросила Наталья Борисовна Волкова.
– Посмотреть, не писал ли он о Раскольникове…
– Писал. Это была его последняя работа перед смертью…
Я поежилась.
– Я хотела бы посмотреть, какова его версия смерти Раскольникова: он  убит или сам умер?
– Минуточку…
Директор ЦГАЛИ вышла и вернулась со своим заместителем – Ираидой Сиротинской. Повторила ей мой вопрос.
– Конечно, убит, – категорично сказала И.Сиротинская. – Варлам Тихонович в этом не сомневался…
Я к этому времени твердо стояла на том, что Раскольников покончил с собой…
– Я могла бы посмотреть эту рукопись?.. На чем основана его уверенность…
Меня допустили к секретному архиву Шаламова. Это был океан.

Я сдала сценарий о Федоре Раскольникове, где мой герой покончил собой, а не был убит Сталиным. Меня обвинили во всех тяжких грехах, – включая то, что я пытаюсь «отмыть» Сталина, и фильм снимать не стали. И ни одному человеку я не смогла втолковать, что реальность отличалась от мифа. Выстроенный в сознании образованного обывателя алгоритм гласил, что в момент, когда Сталин стал вызывать в СССР и расстреливать дипломатов, Раскольников оказался умнее многих, Сталину не поверил, бежал из Болгарии во Францию, там опубликовал «Открытое письмо», в котором написал «Сталин, вы – убийца», и был за это убит. Сообщить, что письмо Раскольникова было опубликовано через ДВЕ недели после того, как он выбросился из окна, было некому. Стена легенды была прочна, и в 1989 году многим хотелось как можно быстрее и проще пересмотреть и переписать историю и поднять на щит новых героев. А когда власть еще немного ослабила пружину, работавшую на сжатие пресса, – я подала на рассмотрение сценарий о Шаламове.

В Останкино в объединении «Экран» все знали это имя. Прекрасный редактор Наталья Юдина начала передавать его для чтения из рук в руки.

«Чтоб они, суки, знали…»

Так, просто и бесхитростно, назывался сценарий, написанный по мотивам биографии и «Колымских рассказов» Варлама Шаламова. Из фрагментов разрозненных текстов писателя, которого только-только начали печатать толстые журналы, я сложила некий условный предсмертный монолог-исповедь о страшном опыте писателя. Ту самую попытку биографии, которую сам Шаламов забросил. Его размышление о двух формах бытия Поэта – в реальности и творчестве. О двух видах Колымы – реальной – из снега и льда, на которой двадцать лет проживало его тщедушное тело, и мифологической, величественной, как царство Аида, воспетой им в стихах и прозе во всю мощь его неотмирного дара и духа.

– Замените название, – первое, что строго потребовала сделать редактор накануне худсовета, где решалась судьба финансирования проекта.

Я, которая прежде всегда упорствовала и не меняла ни запятой, на сей раз выбрала согласиться на всё, лишь бы фильм состоялся. «Несколько моих жизней» – нашла я другую строку у ВШ. Второе, что потребовали убрать из сценария, – фигуру А.Солженцына. Сначала потому что он в ту пору был «враг народа», а ближе к окончанию работы над фильмом – потому что друг… У меня ему отводилась небольшая, но достаточно нелицеприятная роль в судьбе Шаламова, и бедные вассалы-редактора боялись промахнуться в желании угодить сюзеррену.

Я убрала все, что просили. Не терять же возможность поведать о Шаламове из-за Солженицына. Не может быть, чтобы злой гений зависти догнал Шаламова еще и после жизни!..

Кто привел на студию режиссера-третьекурсника А.Ерастова, под которого, наконец, выделили деньги, не знаю, но по весне 1990-го мы начали снимать. Все было непросто на каждом этапе, но главное сбылось: блистательный оператор Леонид Зотенко обеспечил выразительную картинку и на экране возникла заснеженная Колыма, которой до той поры никто толком и не видел.

Ассистенты отбирали кадры кинохроники от середины тридцатых, когда началось освоение Колымы, до середины пятидесятых – «великого сдоха» Сталина и времени освобождения Шаламова из колымского плена. Черно-белые кадры передавали скупость, нищету и ужас реального пейзажа Колымы, где Шаламов провел полтора десятка лет, а заснеженные просторы, снятые в цвете с вертолета позволяли воссоздать опоэтизированную Колыму. Ту, которая впечаталась в память поэта. Основная нагрузка ложилась на закадровый комментарий.

По законам тех лет дикторский текст начитывали дежурные дикторы. И сумму гонорара – 50 рублей – помню по сей день. На запись отводилась одна смена – восемь часов аппаратной. Через друзей я вышла на прекрасного актера МХАТа Петра Щербакова. Приехала к нему в дом и честно призналась, что денег за эту работу не заплатят. Слово «Шаламов» он не знал. Согласился просмотреть дикторский текст, который я привезла ему. Дело было вечером, а среди ночи он закончил читать. Позвонил мне и плакал в трубку. Он впервые читал прозу Шаламова… Сказал, что готов на всё. Приехал в Останкино в час назначенный и создал шедевр. Одним голосом и ушибленным сердцем он создал абсолютную иллюзию присутствия Варлама Шаламова.

– Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам!.. – временами срывался в пафос Щербаков на записи.
– Пафос оставьте Ефремову, – осаждала я его. – Здесь все должно быть глухо и тихо, задушенно-ровно – без пафоса. Вы умрете к концу фильма, понимаете?..
– Показывай, как ты хочешь, – я с голоса возьму! – бравируя  профессионализмом, командовал Петр.
– Клянусь до самой смерти… – ровно, монотонно начитывала я ему стихи.
– Клянусь… до самой смерти… мстить… этим… подлым… сукам… – медленно, задыхаясь, приставлял слово к слову Щербаков.

Не обошлось без конфликтов. Мне удалось отстранить от работы режиссера-третьекурсника, добиться увеличения сроков монтажа и восстановить против себя всех, включая монтажера и музредактора. Одна И.Сиротинская осталась на моей баррикаде и целиком была согласна с моим видением истории.

Я монтировала одна днями и ночами, не зная, «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе». И, наконец, сдала картину. В кадре не было ничего особенного: были реальные камни – города и дома, где Шаламов родился-учился-сидел-писал-жил. Вологда, Москва, Колыма, снова – Москва, поселок Решетниково… А за кадром звучал его – шаламовский – текст, сложенный мною из множества его рассказов. Сшитая из лоскутов биография великого страдальца, прозаика и поэта.

18-го
августа 1990 года в Останкино собрался худсовет по приему картины.

В просмотровом зале собралось человек 20-25 причастных к производству картины. Объединяла их глухая неприязнь ко мне. Все были старше меня, с большим опытом, и в процессе работы не раз давали мне советы. Я не приняла ни одного. Более того – боролась с их вмешательством в работу на любом этапе. Пояснить это трудно, ибо нужно быть в материале, чтобы понимать уровень претензий участников. Я стояла стеной по каждой мелочи.

Буквально накануне сдачи – в последнюю ночь перед худсоветом – я сошлась в последнем бою с прекрасным музыкальным редактором. Она предлагала постоянно свое видение картины и звукового ряда. Я отклоняла ее предложения. Каждый обрывок музыки, который я требовала уложить, она укладывала, преодолевая протест. Иногда срывалась в крик. Например, я велела озвучить фрагмент фильма Бахианой Вилла Лобоса, где соло звучал голос великой Ольги Басистюк, единственной украинской певицы, удостоенной награды Фестиваля Лобоса.

– Так нельзя! – взорвалась музредактор.
– Почему? – полюбопытствовала я.
– Потому что у вас фильм о мужчине, а здесь звучит женский голос! – прокричала она.
– Это Душа, которая не имеет пола, – сказала я и она поперхнулась протестом.
В последнюю смену, когда сводили все звуковые дорожки в одну закадровую кашу, она неожиданно выбрала подчиниться, с вызовом даже требуя:
– Ну, давайте-давайте, что вы там хотите? Приказывайте!
Ясно было, что она решила дать мне возможность носом запахать в целину…

Я помню, когда уже был уложен голос и наложена музыка, кое-где я велела добавить третьим слоем то посвист ветра, то карканье воронья. Она устала и была вне себя, но молчала…
Ровно через день состоялся рабочий просмотр. Шли на экране картинки… Красивые – белый снег, снятый с вертолета в Вологде и на Колыме… И за кадром – звучали страшные слова Шаламова о том, как уничтожали людей в советских лагерях. Реквиемом по всем убиенным я выбрала «Адажио» Альбинони, дабы ни одной нотой не пересечься с традиционными похоронными маршами памяти усопших генсеков. Под музыку Альбинони открылся белый кадр занесенной снегом похоронной процессии с гробом писателя, и плавно сменился снежной пустыней Колымы…

В просмотровом зале зажегся свет. Все, кто боролся со мной, – плакали. Оператор, монтажеры. Многим не хватило «посадочных» мест и они стояли вдоль стен, хлюпая носами. Это была победа.

– Что ж вы сразу не сказали, ЧТО вы хотите сделать? Мы бы вам не мешали… – с неподдельной искренностью воскликнула редактор, не скрывая растерянности.
– Если б я могла всё это СКАЗАТЬ, я бы не делала кино…
– А что ж такое вялое название? – с едва заметной иронией спросил, поднявшись, неизвестный мне рослый мужчина в темном костюме. – «Несколько моих жизней»… Такого невыразительного названия не может быть, когда вы так… всех ненавидите…
– Сценарий назывался «Чтоб они, суки, знали…» – ответила я. – Меня попросили его снять. Если позволите, я готова вернуться к моему варианту… Титры друзья сделают мне немедленно…

Тишина стояла в зале каменная.
– Не надо, – помедлив, словно поразмыслив, сказал Начальник. – Вы не будете вносить поправки? – как само собой разумеющееся, уточнил он на всякий случай. Как-то уже прозвучало, что картину закроют.
– Конечно нет. Пусть лежит такая, как есть, – сказала я. – Вас не будет, меня не будет, а картина – останется.
Он посмотрел на меня с холодным интересом, как смотрят рыбы на птиц сквозь толщу воды. Я никогда не узнала, кто он. А картину, как и следовало ожидать, положили на «полку». В августе 1990-го, когда все запрещенные ранее фильмы снимали с «полки», это была высшая награда.

Как объяснили мне редактора, о лагерях можно было говорить, как о проклятом прошлом, которое кануло, а у меня в фильме – устами Шаламова – звучала рефреном одна мысль – о том, что «любой расстрел тридцать седьмого может быть повторен».

В стеклянных дверях Останкино меня нагнала И. Сиротинская – заместитель директора ЦГАЛИ, хранитель литературного наследия В.Шаламова, которой он завещал все своё и из-за которой поссорился с Надеждой Яковлевной Мандельштам, убежденной в том, что Сиротинская – «агент» КГБ. Я потребовала поставить её соавтором в титры, дабы так заставить власти заплатить ей, как консультанту.
– Вы куда сейчас? – спросила она.
– Не знаю, – посмотрела я на часы, плохо понимая, который день и час. – У меня сегодня день рождения… – подивилась я цифрам на циферблате.
– Поздравляю, – смерила меня недоверчивым взглядом она, не веря в то, что человек может не знать числа.
А я не заметила как минуло лето, прожив его в полумраке монтажной.
В доме на автоответчике ждал голос любимой подруги Н.
– Где ты шляешься, мы не знаем. Сидим тут с Иркой и выпиваем за тебя. Захочешь к нам присоединиться – приезжай…
Я посмеялась и поехала. Позвонила тем немногим, кто намеревался провести со мной этот вечер и позвала их к подруге.
Было 18 августа 1990 года.

Мои товарищи на студии тайком загнали мне копию фильма на кассету.
Я показала фильм узкому кругу друзей.  Мой маленький сын смотрел вместе с нами. Страшную сказку о том, как люди ели людей… После просмотра шел, крепче обычного стискивая мою руку в своей руке.
– Ты только не бойся, – сказала я. – Это всё было, но больше уже не будет. Ты, конечно, маленький, но я хочу, чтоб ты знал, в какой стране ты родился. Знал, но не боялся…
– А я не боюсь, мамочка. Потому что я не буду жить в этой стране…
– А где же ты собираешься жить? – удивленно остановилась я, глядя на своего крошечного семилетнего мальчика.
– Не знаю, – пожал он худым плечиком.
– Но у каждого человека должна быть родина… – неуверенно приставила я слово к слову в большой растерянности.
Мальчик развел руки в разные стороны, демонстрируя пустоту в указанном месте и с сожалением сказал: – Значит, у меня не будет родины…

Союз кинематографистов СССР велел немедленно подать документы для приема. Было много желающих рекомендовать меня, но я пошла к тем, кто поддерживал меня со студенческих лет. Патриарх советской кинодраматургии Евгений Габрилович, светлая ему память, написал очень личное письмо. И критик Майя Туровская, дай ей Бог здоровья. Как гласит легенда, это был единственный случай в истории Комиссии кинодраматургии СК, когда драматурги проголосовали единогласно, что делает им честь. Как рассказала мне позже член комиссии, прекрасная писательница Надя Кожушанная, первым поднял и держал руку «за», покуда зачитывали мой послужной список, известный кинодраматург Валерий Фрид, отсидевший много лет в лагерях на Колыме.

Ровно через год – после провала путча 1991 года – глубокой ночью картину, наконец, рискнули показать по Первому каналу. Петр Щербаков увидел её, позвонил мне, и с пафосом произнес в трубку известное:
– Если вам нужна моя жизнь – придите и возьмите ее…
Рассмеялся, уточнил, что жизнь – это, конечно, образ, но если когда-нибудь еще я буду делать что-нибудь – игровое или документальное, – он готов работать со мной без денег. И рассказал, как звонили ему друзья среди ночи и поздравляли с этой работой. Мы уговорились свидеться.
Увы: увидела я его уже в гробу на сцене МХАТа… Он скоропостижно скончался дома после спектакля…

А картина снова пропала с экрана.

Десять лет спустя глава Гильдии режиссеров и президент Московского кинофестиваля правозащитного кино «Сталкер», один из крупнейших режиссеров страны, Марлен Хуциев нашел фильм в архиве Госкино. Пригласил меня приехать в Москву – отметить десятилетие фильма. Я приехала. Интерес к ленте был велик. Главное – звучал недоуменный вопрос, почему её нет в эфире. Корреспондент радио «Свобода» Марина Тимашева закончила интервью со мной в коридоре у Белого зала, когда кто-то пришел и радостно сообщил, что картину купили.
– Кто? У кого? – подивилась я.
– Какой-то канал… у того, кто сказал, что у него есть права на эту картину… – прозвучал скомканный ответ.

Всем казалось, что теперь-то картина начнет свою новую жизнь. Увы – картина исчезла. Теперь уже совсем. Мои друзья на этом берегу помогли сохранить ту единственную копию, что сделали на студии. Перевели ее с пленки на диск. И молодой славист – аспирантка Университета Беркли Джессика Меррилл сделала блестящий перевод на английский.

…В фильме звучат строки стихотворения Шаламова, которое так до сих пор и не было опубликовано полностью:

Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам,
Чью гнусную науку я до конца постиг.
Я вражескою кровью свои омою руки,
Когда настанет этот благословенный миг.

Публично – по-славянски – из черепа напьюсь я.
Из вражеского черепа, как делал Святослав.
Устроить эту тризну в былом славянском вкусе
Дороже всех загробных любых посмертных слав.

Пусть знает это Диксон и слышит Антарктида –
В крови еще клокочет мой юношеский пыл.
Что я еще спрособен все выместить обиды
И ни одной обиды еще я не забыл…

Это была моя мантра: домстить за него тем, кому он не успел.
– Чтоб они, суки, знали…