Categories
Magazine

Интервью с Псоем Короленко (2001)

Позитивные утверждения Псоя Короленко.

Л.Д.Сколько у тебя вообще песен?

П.К. Я не знаю, сколько у меня песен – eсли брать мои собственные тексты, то будет где-то семьдесят. Eсли прибавить к ним мои концептуальные рeмейки, то будет где-то сто, если брать весь репертуар, включая фольклор и песни Шиша, тогда будет где-то сто, сто двадцать. Это вообще приблизительная цифра. У самого Шиша тоже очень много песен. До хрена. Я не все из них пою. Некоторые из них не мои совсем – то есть не в смысле, что они мне не нравятся, а в смысле… что я их не могу… не пою.

Л.Д. А почему Шиш, практически, не поёт?

П.К. Шиш мечтает поработать и сделать студийную запись. Для него важен не столько конктакт с людьми, непосредственно, сколько совершенство того, что он делает. Он перфекционист такой, в общем. Он говорит: ” Я запишусь, запишусь” И он запишется, действительно, в ближайшее время. Он ещё не записался, есть только какие-то кассеты, где я,  в основном, его же и пою, но иногда поёт и он сам. На некоторых кассетах есть записи, где поёт Шиш, но эти кассеты очень редко встречаются. Даже у меня их нет, как это ни смешно.

Л.Д. В одном из своих интервью ты сказал, что за всеми твоими действиями, каким разнобоем бы они не казались, есть железная логика. Что, действительно, так и выглядит, но остатся непонятной цель твоей стратегии. Что, собственно, должно быть в результате?

П.К. Если рассматривать этот вопрос, как философский, телеологический вопрос, то конечно нужно говодить о нём с разных позиций… Душу спасать – вот цель. Если говорить о внутреннем процессе, психологическом процессе человека – то, что он делает имеет отношение к ultimate concern и depth of existense. Если говорить о культурных целях,  то тоже понятно. Это можно по-разному описать. С одной стороны, я пытаюсь находить такие точки, в которых сходятся learned и popular culture. Имея в виду, в частности, в подтексте, бэкграунде, университетскую субкультуру более ранних европейских эпох, студентов-вагантов там. Те моменты в культуре, где скоморох и учёный могли сходиться и смотреть, что из этого выйдет, потому что таким образом мы прорываемся через стереотипы и через отчуждение от learning до popular culture. Они женятся между собой. С другой стороны, можно сказать, что меня концептуально интересует всё, что связано с песней, всё, что связано с её ритуальными психологическими, философскими  и социальными  аспектами. Я беру разные эпохи, разные пласты, разные жанры, песни и песенников. В частности, сюда же эссе Песнь Песней. Я говорю о Радионяне, о Лерере, о Токареве. По этим странным точками я проводил некую пунктирную линию, образующую мой контекст. С третьей стороны, можно сказать что, пародируя постмодернистский релятивизм, я достигаю на следующем уровне позитивное утверждение, которого не было в постмодернизме. То есть, короче, отрицание отрицания. Так можно сказать. Пародируя пародию получаешь нечто позитивное при условии, если ты не просто пародируешь пародию, а там есть ещё какое-то дополнительное важное содержание. То есть то, что мы делаем, такого рода авторы, как Шиш например тот же, многое, что в интернете сейчас есть. Можно сказать, что это поиск каких-то трансцендетных метафизических оснований собственного “я”, культурной идентификции, социальной, духовной.

Л.Д. Помимо этого, как представляется, каждый музыкант, занимающийся популярной культурой, полагает в качестве конечной, нефилософской, а, скорее, меркантильной цели какое-то определённое место в культурном контексте.

П.К. Понимаю вопрос. Если это вопрос… Я могу ответить. Я изобрёл уникальную позицию в культуре. Это рискованная позиция, потому что одна её сторона маргинальность, другая её сторона – ценой этой маргинальности делать нечто ПРИНЦИПИАЛЬНО новое, в то же время находясь в традиции. Например, в плане традиции я показываю, что за мной стоит, условно говоря, вот в этом цикле эссе Песнь Песней. То есть там выстраивается некоторый важный фон и там понятно,  что это в той степени, в какой это неуникально, а в той степени, в какой за этим стоит что-то. С одной стороны там исключительная ситуация, когда я сочетаю вот эту преподавательскую деятелность, скоморошество с тем, что Бурдье называет университетским академическим полем, экспериментирование со своим имиджем вот на этом поле, чтения на конференциях, так сказать, доклады про очень одиозные,  очень неканонические вещи и таким образом такая вот пропаганда их на поле, которое изначально чуждо им, игра на этом поле. То есть сочетание, сведение в одну точку вот этого, скажем, университетско-академического… и практически низовой культуры – скоморошеской и так далее… Ну, она уже теперь не такая низовая, поскольку она связана с историей, поскольку она является какой-то, вобщем уже, традиционной вещью, с традицией ассоциирующейся, значит это уже из разряда, к которому невозможно относится с такой же амбивалентностью. Поэтому в этом смысле я изобрёл уникальную позицию и готов идти на риск абсолютной маргинальности, но это может оказаться маргинальностью в очень-очень хорошем смысле. Что сейчас и видно потихоньку, потому что я вижу, что интерес ко мне растёт, причём как раз именно в тех полях, которые меня интересуют, как target group. Раньше было “своя своих не познаша” и я не понимал, кому я точно пою, а сейчас я  уже вижу. То есть формируется моя аудитория. Кроме того, я формирую свою аудиторию. Это ещё одна очень важная позиция идеологическая – по формированию своей аудитории.

Л.Д. Нет противоречия  между этими полярными направлениями?

П.К. Ну, есть. Но я и есть посредник между ними.

Л.Д. Всё, что о тебе пишется, как правило, затрагивает проблемы постмодернизма.

П.К. Вобщем, я сам о нём не говорю, практически.  Мне не очень это важно. Я не так-то хорошо его и знаю. Я не читал Лиотара, скажем, почти не читал Бодрийяра. Я больше читал Фуко, но Фуко и не постмодернист, в строгом смысле слова. Для меня русский постмодернизм – это то, что на слэнге русской культуры называется постмодернизмом. Это Пригов там, грубо говоря, поэзия такая вот, концептуализм московский, то, что в  contemporary art, художники – с этим я ближе связан.  Но это не совсем даже мой контекст, это соседняя территория.

Л.Д. Да, постмодернизм, вроде, уже закончился и нынешнее время – “попомо” по слухам характеризуется неомодернистскими тендециями.

П.К. Да, закончился уже. И “попомо”,  дa.  Во многом, да. Неомодернистских много разных дискурсов. Вот, Дугин, всё, что связано с готическим проектом новым, всё, что связано с оккультными макабрными дискурсами, на разных сайтах в очень больших количествах присутствющих.

Л.Д. То есть ты не согласен с определением “постмодерниста”, которое тебе дал в своей статье Летов?

П.К. Кстати, я хочу раскрыть этот псевдоним. Ты же понимаешь, что это не Егор Летов.  Под псевдонимом “Егор Летов” статью написал Толя Осмоловский.
Л.Д. А известна какая-то реакция со стороны Летова?

ПК.  Понятия не имею. Не знаю, читал ли он журнал “Радек” и знает ли он. То есть, конечно, он может читал, но для него нет строгого пойнта пересекаться с этой территорией. Ну, не знаю интересно ли ему то, что пишет Осмоловский и знает ли он, что Осмоловский написал эту статью. Я не знаю, знает ли Егор Летов обо мне. Об Осмоловском, допустим, знает, но не должен читать всё, что пишет Осмоловский.

Л.Д. Вообще, на первый взгляд, очень аутентичная статья.

П.К. Да. Это типичная статья Осмоловского в журнале “Радек”. Он привязывает меня сильно к постмодернизму, что он и должен делать логически. А на месте Летова я бы не стал этого делать. Если бы Летов писал обо мне, я бы предпочёл, чтобы он писал, что я панк.

Л.Д. А как ты сам относишься к сибирским панкам?

П.К. Я положительно отношусь к сибирским панкам. Сам я не сибирский панк, но мне вполне по душе то, что они делают.

Л.Д. Ты говорил, что для русского  слушателя еврейская культура – важный и болезненный элемент.

П.K. Да.

Л.Д. Правомерно ли утверждать, что это также необходимый и естественный элемент, поскольку до революции, кажется, подобной культуры не было?

П.К. Была.

Л.Д. По крайней мере, не такого масштаба.

П.К. Журнал “Рассвет” выходил в огромных количествах на русском языке. Всё, что с этим связано – огромная субкультура русскоязычного еврейства, которая является просто достаточно маргинальной зоной. Достаточно быть хотя бы уже специалистом по Короленко, чтобы столкнуться с этим, по Горькому или по любому из таких писателей, которые соприкасались с маргиналами, какими были евреи в русской литературе, пришедшие огромным косяком. Тогда же и песни были написаны, которые мы все тут считаем сейчас народными, типа “Тумбалалайка”. Ну, какие-то позже. Может быть “Тумбалалйка” в десятых или в двадцатых годах. Но очень много было написано – Варшавский, Гебиртиг, другие еврейские поэты-песенники. Писали свои песни, которые сейчас рассматриваются народными на рубеже XIX-XX веков. Надо сказать, что это уже еврейская, а не русская культура, но эти песни как-то и по-русски полюбились. Есть некая общая культурная аура, которая связывает этих авторов  с Юшкевичем, там… У символистов есть, у Леонида Андреева много  еврейских сторон, даже  катится в сторону идиша. Бялик. С другой стороны – Ходасевич.

Л.Д. Но сейчас в России и евреев-то нет.

П.К. А след? В дерридианском смысле.

Л.Д. Тебя интересует каббала,  еврейские мистические практики?

П.К. Я не так хорошо в них разбираюсь и знаю их на уровне пока что лоха-юзера, но не юзера – я их не практикую, поэтому не могу назвать себя юзером. Я думаю, мне было бы интересно более глубокое знакомство. Для этого надо выучить иврит и это задача ближайших полугода -года. Тогда я буду читать. Я собираюсь в ближайшее время этим заняться. Сейчас я много сидел на идише и мне не удавалось сразу столько языков одолеть.

Л.Д. В одном из интервью ты упомянул “сенильный канон современного постмодернизма”,  в котором среди прочих имен упоминалась группа Медгерменевтика. Сам я их очень люблю и выделяю то, что они делают в отдельный проект именно потому, что они, кажется, занимаются, скорее, пост-постмодернизмом. Стихи твоего тёзки Пепперштейна даже чем-то сходны с тем, что пишет Шиш Брянский.

П.К. То лучшее, что они делают стоит над измами. Это непривязуемо ни к постмодернизму, ни к какому ещё изму.   Всё то, что креативное,  всё то, что талантливое, всё это непосредственным образом воспринимается, не через призмы каких-то культурологических схем. Мне многое нравится из того, что они делают. Даже в этой фразе, которая “сенильная” – она была очень контекстная, мне нужно было выстроить схему и я называл вообще только тех авторов, которые меня интересуют. Поэтому здесь нет даже такого особенного freaking negative. Под приналежностью к постмодернизму, понимается постмодернизм даже не как стиль, а как культурная ситуация. То есть они ещё во многом принадлежат той ситуации, когда работали с клише… , то есть у них есть заявка на какую-то трансцедентность, на метафизику тоже, которая тоже есть у Шиша. В каком-то смысле может быть я там их в какую-то схему вставил, не учитывая каких-то нюансов. Но с другой стороны я брал те их аспекты, которые к этой схеме подходят.

Л.Д. Есть ли на тебя реакция отторжения?

П.К. Не знаю. Нет, не обнаруживал. То есть те, кто ко мне вообще равнодушны – те равнодушны, а те, кто  неравнодушны – тех не отпугивает. Евреи? Я выступал перед чисто еврейской аудиторией. Конечно, была разная реакция, но я ослаблял немножко эту позицию, пел просто на идише какие-то песни, показывал, что является идишкейт для человека, который из другой культуры вышел, не знал этого identity. В Канзасе в общине я пел просто по-еврейски и меня представили: “Вот, перед вами человек, у которого совсем нет jewish identity. Посмотрите, что он будет делать, как он будет петь на идише.” Это я и показал, эту сторону. Объективно, я ничего другого не мог показать. Вот, пожалуйста. Это были евреи – они по-русски не знали. Пожилые люди. Они слушали и как-то вобщем даже поняли, с этой оговоркой.

Л.Д. Можно представить, чтобы тебя показали в России по телевизору?

П.К. Меня сейчас показали у Диброва. Когда я уезжал, было шоу. Оно теперь не “Антропология” называется, а по-другому – “Виртуальная мастерская” на ОРТ.  До этого у меня была передачка небольшая на канале “Культура”. Там была серия монологов: Степанцов… Я пел там две песни “Ябнутый” и “Дядя”. Но я там пел, конечно, не “ябнутый”,  а “странненький”. При этом фоном показывали картины наивных художников. Пушкин, Натали там и Дантес. Чего-то я там вобщем пел про дядю. Забавно. На телевидении я себя легко представляю.

Л.Д. Это означает, что в конечном счёте ты не будешь заниматься филологией.

П.К. Как тебе сказать… Преподаванием я сейчас очень мало занимаюсь, но я сейчас пишу монографию о Короленко и она уже явно будет частью интегрального проекта. То есть я её чуть не назвал “Псой Короленко”, но с таким названием её б не взяли. Ну, Псой, потому что это всё-таки из него цитата, альтернативный образ себя.  “Я был бы Псоем Короленко” – это из него цитата. Он пишет своему брату, что “родись я в день святого Псоя, быть бы мне Псоем Короленко.” То есть если считать это метафорой альтернативного видения автором себя, то я мог бы назвать книгу о нём своим именем, но одновремено это была бы книга о себе. Он был бы метафорой меня. Но я так откровенно это не буду делать.

Л.Д. Позволь цитату. “Короленкe надо женe измeнить, обязательно, чтобы начать получше писать. А то он чересчур благороден.”

П.K. Короленко изменял, я думаю, жене. Чехов скорее говорит просто про какой-то образ целомудренного идеалистического Короленко, которого все знают, но этот целомудренный идеализм  он слишком приземляет. Там надо говорить о писателе Короленко, а он вместо этого говорит о человеке Короленко. То есть там какая-то лажа получается. Какое нам дело изменял он жене или нет?

Л.Д. В песне, правда не твоей, а Шиша ” Наркотики в моём животике”, описывается галлюциноз.

П.К. Там только припев такой. Насколько я знаю, Шиш не употребляет наркотики. Я думаю, что культура, построенная на наркотиках – это вчерашний день, начиная от beat generation и заканчивая рэйвом и всем, что с этим связано.  Сейчас будет культура очень чистая и целомудренная. Человек сможет усилием воли вызывать все эти состояния. Вот Короленко – поэтому я и думаю, что он очень актуальный писатель – начинется время Короленко.
garmoha
Л.Д. Ты спел на концерте в Elbow Room трагическую песню с припевом “Значит было за что”. Так, по-твоему, было за что?

П.К. Да, конечно было. У меня был кот и он меня всего поцарапал, сошел с ума и потом его усыпили ветеринары, хотя может его надо было спасти – там суета дикая поднялась потому что он взбесился, мол этот кот уже опасен… И я очень любил этого кота и я думал: “Кот не понимал, за что его усыпляют. И мы не понимаем тоже. Если с нами что-то будет, мы можем не понять, за что”.  Значит было за что. Oдна месть. Какая-то сила, которая придёт за нами, как ветеринары пришли за котом, я думаю. Поэтому она может с нами и что-то очень хорошее, не только то, что в этой песне описано. И тоже мы не поймём, за что мы вознаграждены. Есть и хорошая сторона в этом.

Л.Д. Каким бы ты хотел слышать гимн России?

П.К. Понятия не имею. Не знаю.

Л.Д. Тебя не интересует этот вопрос?

П.К. Ну, как не интересует… Я просто не вполне компетентен в этом очень специальном вопросе. Я никогда не пробовал писать гимны, но, то есть можно, конечно, “Xтонический” – “Помолимся великому хтоническому принципу…” Но это шутка, а по-настоящему я не знаю. Я очень плохо разбираюсь в гимнах. Кстати, хороший гимн был Глинки. И Советский гимн нормальный был. А сейчас изменяют слова – это уже кажется натяжкой. Как гимн Советского Союза – он был нормальный гимн, а сейчас получается, что в него новых слов вставили, это уже изнасилование текста.

Л.Д. А ты не собираешься подвергать ревизии инструментальную часть своих песен?

П.К. Да, я собираюсь с духовым оркестром сделать проект, где будет всё: еврейские песни на идише, песни гражданской войны, революции. В Красногорске есть хороший духовой оркестр и с ними есть предварительная договорённость.

Л.Д. Какой-нибудь ансамбль под управлением Гараняна, представляется, был бы очень кстати.

П.К. Был бы.  О таком формате я часто думаю, но таких музыкантов у меня нет, а мне приходится всегда как-то сессионно с кем-то работать. Самые разные вещи: институт Pro Arte  в Питере – они играют классическую музыку, бывают скрипачи, бывают перкуссионисты. Электронику тоже я рассматриваю, но это надо парится ещё серьёзно.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *